Нас, многих, убивали многократно. Снимали кожу живьем. Нас, молодых, красивых, талантливых, не стало ещё в 90-х. Да, были другие, которые избежали и не прикоснулись, но мы прикоснулись. В полной мере. Мы умерли еще тогда, когда хоронили своих близких.

Мы не были детьми, но мы и не были взрослыми. С нами не работали психологи, мы выкарабкивались как могли, как умели, как не надо было. Покалеченные наши души никто не лечил. Никто даже не думал о том, что это кому –то нужно.

И мы, те, раненые, уродливо цепляющиеся за жизнь, стали взрослыми. Выстроили свои жизни без войны. Как-то попытались стать людьми, если это вообще возможно. Мы привыкли к тому, что «фугасы с неба не бросают», мы постарались заменить плохое хорошим. Мы так старались не возвращаться в ту боль.

У нас не получилось.

Мы не знали, что может быть ещё ужаснее, ещё отвратительней, ещё страшнее. Мы не знали, что двадцать лет спустя, город может накрыть горе, которое несопоставимо ни с чем. Даже с нашим тогдашним горем.

Но одно не может быть без другого. Цепочка не прерывается. Цепочка тянется оттуда, из нашей изуродованной молодости, дальше, в будущее, цепляется за крючки, за пеньки прошлого, которые в настоящем продолжают играть роль деревьев, накручивается на прогнившие ветки, скользит по болоту и крепко-накрепко закрепляется на том месте, где потом порвётся.

Нет весны. Не может наступить. Не получается. Пытается, так красиво прогоняет с неба тучи и снова заметает снежной пеленой. Не получается у нас стать такими, чтобы больше – никогда. Но я верю, что получится. Верю!

Чувствую, как ангел шепчет мне на ухо: «Тсссссс….». И умолкаю. Только слёзы никак не закончатся. И молитва.